АКМ

Лидер в деле общественных коммуникаций ХХ века

 

Что бы вы подумали о человеке, который на словах признается вам в любви до гроба, а на деле готов, при случае, продать ваше хлипкое тельце на органы за десять процентов от общего профита? Думается мне, что-то нехорошее.

А если бы кто-то подал вам в гостях вкусное фондю в которое добавил столовую ложку конского слабительного? Причем сделал это исключительно по доброте душевной, поскольку сперва, в общем-то, подумывал сыпануть в вашу похлебку стрихнину от хозяйских щедрот?

Или о ком-то, кто пил с вами горькую и клялся в вечной дружбе, параллельно устраивая оргии с вашей молодой женой, пока вы ездили в командировки и мерзли в гостинице колхоза «Светлый Путь», где носки примерзают к батарее парового отопления?

Думаю, вы бы сказали так: этот человек — беспринципный подонок, мудак и козлина, каких не видывал свет, заслуживающий расстрела разрывными, стерилизации и принудительного лоботомирования ножом для колки льда. И вы уж наверняка не стали бы с таким водится.

Подождите. Не спешите с выводами.

Не занимайтесь преждевременной самокритикой.

Пионер-Гипс…В школе, где учился в свое время ваш покорный слуга, несколько лет подряд пылилась на стенде у раздевалки одинокая стенгазета. Это была классическая стенгазета сурового советского образца: кумачовые буквы ОЧЕНЬ большого размера и много лозунгов. Одни из них, как водится, призывали любить Родину, не отвлекаясь на детали, другие — беречь хлеб и доедать за собой еще более суровую общепитовскую кашу из школьной столовой (каша сия после того как отдавала свое жидкое тепло окружающей атмосфере становилась похожа на горную породу с пыльных тропинок далеких планет и вполне могла использоваться для стрельбы из средневековой баллисты). Еще там был, почему-то, хорошо запомнившийся мне рисунок, вручную скопипащенный из «Букваря»: долговязый пионер, положив руку на спину низенького откормленного октябренка грустно смотрит на читателя. Картинка была выцветшей и, подобно известному тесту, многое могла рассказать о анонимном «копипастере» — уж слишком сальным было выражение лица пионера и уж слишком низко держал он руку на октябрятской талии.

А в нижнем левом углу, подобно затюканному диссиденту, тулилась сделанная через трафарет надпись:

«Помни: есть вежливость, а есть совесть!»

..Уже потом, много лет спустя, я нашел в какой-то книге изначальный вариант этого изречения. Оригинал был гораздо длиннее, емче, заумнее и быстро выветрился из памяти. В отличие от короткого слогана из старой стенгазеты, оставшейся где-то в пыльных солнечных далях моего детства — та запомнилась навсегда. Быть может, все дело было в особенностях избирательности юной памяти, а может быть  в том эффекте, который умные дяди и тети из рекламного отдела «Nike» использовали при создании короткого и въедливого «Just do it» — то мне неведомо. Одно я знаю точно: такого рода «занозы» бередят воспоминания не просто так. Если звезды зажигают…

В те времена звезды все еще ярко алели с вершин Кремля, однако свет их все больше напоминал закатный. Хотя, конечно, нам было не до того; мы постигали таинства сложения в столбик и учились писать под диктовку про Юного Барабанщика, параллельно сражаясь с чернильными ручками-«шприцами» — о, кто помнит, то меня поймет! — наверное, даже Люк Скайуокер не мучился так со своим лайтсейбером как мы с первыми «самописками»! Те, кто помнит промокашки, не могут не обожествлять планшеты с сенсорными экранами…

И, конечно же, нас учили быть вежливыми.

Свет знанийТо есть, сперва, конечно, нас учили некоему сухому набору правил, вроде «Заветов юного ленинца»: не бей Петрову хрестоматией по башке, стучись в двери, прежде чем войти, не матерись, не груби старшим, слушай старших, учись у старших и тому подобному. Все это, для начала, требовалось просто запомнить. А вот потом, покончив с сухой теорией, вежливость стали монтировать нам в голову, припаивая к детским мозгам большим горячим паяльником.

И вот тут начались проблемы. Нет, сама идея не вызывала у меня отторжения; дело было в методологии.

В шестом классе на уроке литературы я написал сочинение «Почему я не хочу быть вежливым». У меня, пацана в коротких штанах, на все про все был час с хвостиком; в классе было жарко как в топке, а в душе царили разброд и метания — хотелось то ли газировки то ли сбежать за город купаться (да-а-а, в харьковских реках тогда можно было даже купаться без ОЗК). И хотя наша классная за пару недель до этого в открытую хвалила мои «перлы» и во всеуслышание заявляла что «у Александрова есть слог» (что сие значит, я так и не понял до сих пор), за сочинение мне влепили «три с минусом».

Я не обиделся, потому что прекрасно понимал: не фонтан. Иллюзий по поводу своих литературных данных ваш покорный слуга не питал — чего уж. Но «трояк» меня огорчил, ведь это значило, что никто не понял, о чем я заливал на этих четырех страницах в «линеечку», а, главное, кому.

Сейчас-то я, конечно, понимаю, что та литературная судорога была просто стрельбой из пушки по воробьям. Она не могла не пройти впустую; с таким же успехом я мог бы собрать любительскую радиостанцию и слать «SOS-ы» на Альфу Центавра. Но теперь, спустя годы, я нехотя, понимаю, что весь этот уютный бложек, который я на людях ехидно называю своей «гламурной днявочкой», начинался не с рекомендации одного известного PR-агентства, а именно тогда, на уроке литературы, где раскаленный воздух пах майской пылью, школьной столовой и свежей краской.

А поэтому мне хотелось бы, наконец, закрыть эту старую «хвостовку» и пересдать литературу. Потому что луче поздно, чем никогда и потому что теперь я могу забить ржавый болт на культуру письма и итоговый балл. Все ставки сняты, ёпт.

Галстук СССРЯ никогда не залезал на стол в ботинках, даже по пьянке. Не замечалось за мной также поджогов, мелких и крупных краж, порчи государственного и частного имущества, а также жестокого обращения с животными (исключение — рыбалка, но это святое). Вообще, анализируя свое поведение, я неоднократно приходил к выводу о собственном — до отвращения — культурном поведении. Мне стыдно про это говорить, но я даже не расписывал стены подъездов из аэрозольных баллончиков и не портил кнопок в лифтах. Нарушение общественного порядка и распитие спиртных напитков с учинением локальных дебошей — о, это случалось, да, не говоря уже о беспорядочных половых связях и курении марихуаны. Ну было мне шестнадцать лет, было. И восемнадцать было. И двадцать. Так уж оно получилось. Но относительно всего этого я всегда могу апеллировать к «поправке Черепахи Тортиллы»: «…драться надо — так дерись!» Это сейчас я могу позволить себе быть импозантным и излучать лоск пополам с сигарным дымом. «Каждому плоду — срок свой и листья Древа для исцеления народов…» Как-то так.

Но я не понимаю, не принимаю — не желаю принимать — вежливость в общепринятом смысле этого слова.

..У вас никогда не возникало подозрения что вас учат как-то не так и немного.. ээ.. не тому?

«Поляков! Почему ты ударил Сидорова указкой и сломал ее?!»

«Дык.. Сидоров же подложил мне кнопку под зад!»

«Немедленно извинись перед Сидоровым! Перед всем классом! Сейчас же!»

«…М-м-м… Извини»

«Не так! Скажи: извини меня, пожалуйста, Сидоров! Я сознаю свою вину и никогда больше не буду так поступать!»

«…так поступать»

«Садись! Ты понял, в чем твоя вина, Поляков?»

«…Ну… Не надо было бить Сидорова»

«При чем тут Сидоров?! Ты испортил школьное имущество! Чтоб завтра купил и принес новую указку!»

Идиотизм? Плоская шутка?

История из жизни!

СвязьКогда мне было лет тринадцать про трагикомические ситуации, не вписывающиеся в категорию «смешных случаев» или «жутких историй», но являющиеся гибридом тех и других говорили: «я с этого ору!» Вот и сейчас я ору: ору через годы, ору в прошлое которое не изменишь через настоящее которое не изменилось, ору через домашний УКВ-передатчик в сторону Альфы Центавра, до которой мы, вопреки пророческим грибным трипам писателей-фантастов, так и не долетели, ору просто потому что говорить (и говорить и говорить) об этом уже невозможно.

Дело не в том, что ваша «наука о вежливости» была и остается изощренным садизмом, замешанным на вопиющем непрофессионализме и лютой, бешеной радости от того, что хоть кого-то, хоть малолеток, вверенных в ваши лапы на несколько часов в день, можно использовать как носовой платок для излияния соплей о своей забитой, неудавшейся жизни (прям по Гришковцу — «..а кто там был слабее нас?»). Что было — то быльем поросло, а взывать к совести можно лишь при условии, что таковая у вашего респондента имеется в принципе.

Дело не в нашей замечательной системе образования о которой мне уже просто скучно писать, напоминающей сломавшийся станок с программным управлением, на котором упившийся в дрова токарь гонит брак по чертежам инженера-шизофреника. Эта машина давно не выполняет своих прямых функций, работая просто по инерции и единственное что удерживает от острой критики в ее адрес — сомнение в том что когда-то она выполняла эти самые функции в принципе.

Дело даже не в том, что любой поступок, любой «акт доброты» в адрес другого человека невозможно инициировать по своей воле, как невозможно контролировать рефлекторное вздрагивание ноги, когда дядя доктор бьет вас молоточком под колено. Его можно только симулировать, вызвав к жизни зомби по имени «ханжество». Самую чистую, самую высокопробную рафинированную ненависть можно получить лишь пытаясь склонить кого-то к добру. Ведь Поляков, публично униженный извинениями перед Сидоровым, просто поймает последнего после школы и разобьет ему нос, хотя конфликт был уже исчерпан; и только Мариванна гальванизировала минутную неприязнь, превратив ее во «взрослую» взаимную вражду.

Дело совсем-совсем в другом.

Презент..Вот лежит передо мной распечатанное и еще пахнущее принтерным порошком письмо из моей «Коллекции ШЫдевров». Чес-слово, как-нибудь обязательно опубликую избранные цитаты из этой замечательной подборки «посланий страждущих» (хотя от большинства из этих месседжей у меня волосы встают дыбом и начинают болеть зубы — вплоть до штифтовых имплантов). Это один из довольно стандартных «криков души» от господ моралфагов, где в почти пяти (!) тысячах символов некая Наталья выражает свое возмущение культурой письма вашего покорного слуги. Если совсем конкретно: использованием на письме слова «хуй». После прочтения всего этого до конца, начинаешь боятся самого себя, честное слово. Какие уж там массовые расстрелы и ядерный геноцид, когда милой девушке Наташе «хуй» Александрова затмил свет солнечный и сердце девичье разбил…

ОК. Я же добрый и понимающий, а когда не добрый и не понимающий, так положение спасает хорошая память, в недрах которой застряли положения «Кодекса Психолога». И уж никто никогда не мог обвинить меня в нежелании искать компромиссы. Давайте я стану называть говно «продуктами питания бывшими в употреблении», бубонную чуму » радикальной борьбой за существование наших меньших братьев, представителей царства вирусов», а расчленителя-педофила «лицом с низким уровнем социальной адаптированности». С вашего позволения, поручик! Разрешите расслабится и немного побыть чмом!

Вольно, корнет.

Я ненавижу вежливость и я говорю вам «спасибо» и я говорю «пожалуйста». Я, скрежеща зубами, говорю «извините» и «пардон, обосрался». Потому что я ненавижу вежливость иного типа.

СортирМой дальний (очень-очень дальний, «через тридцать три колена двоюродный брат») родственник, сотрудник дипкорпуса Эр-Эф, как-то сказал мне замечательную штуку: «Вежливость, Шурик, это тонкая штука. Есть такая вежливость, как камуфляж над ямой с говном. Ее всегда много там, где тусуются лощеные суки».

Вот о ней и речь. О такой вежливости, которая похожа на этический дискурс.

И если вы, господа преподаватели, не видите разницы между этикой — наукой о морали и нравственности — и этическим дискурсом (а самый цимес в том, что 8 из десяти опрошенных не видят), то, позвольте, я объясню вам в чем она заключается.

Представьте себе: шоссе в час пик; поток машин, светофоры-«мигалки», заторы на перекрестках, «сигналки» машин разрываются, водилы матерятся, тормоза скрежещут. А у дороги стоит старушка и с тоской смотрит на другую сторону шоссе. Представили? Так вот, если вы взяли старушку за руку и перевели через дорогу — это этика.

А вот если старушка, не дождавшись помощи, сама побрела через дорогу где была тут же сбита самосвалом, а вы, наблюдая всю эту сцену в красках и объемном звуке, взгромоздились на едва прикрытый простынкой еще не остывший труп и завели перед собравшейся толпой возмущенную патетическую речь о том, как низко пали нравы, какие люди подонки и как они «докатились до ручки — бабушку через дорогу некому перевести!» — это этический дискурс.

Так вот, господа преподаватели, вежливость ненавидимого мною типа соотносится с этическим дискурсом примерно так же, как он с этикой.

Засим, господа, позвольте откланяться, поскольку я и так уже вышел за рамки школьного сочинения. И если я задел ваши чувства, мои бывшие учителя, то пардоньте-с. Я старался быть максимально вежливым. В хорошем смысле этого слова. Я ведь, на самом деле, благодарен вам.

Когда-то вы учили меня правильно завязывать пионерский галстук, но эта наука мне не пригодилась. Также как не пригодились умения ходить строем и навыки громкого хорового пения. Если говорит начистоту, то из школьных стен я вынес до обидного мало; помню только старую стенгазету, запах прогорклого масла в столовой, кашу в которой почти не было (не было) масла и пару чернильных ручек-«шприцев», которые и сейчас за каким-то чертом лежат в дальнем ящике стола моего рабочего кабинета.

И, конечно же, наивную детскую веру в светлое будущее в герметичном футляре желчного скептицизма, «трояк» по сочинению о вежливости и еще много ничего не значащих мелочей.

ЗвездыПравда, вы опять меня кинули, господа. Потому что теперь мне просто некому сдать этот «хвост»: кого-то из вас уже нет в живых, другие лазают в интернет только за рецептами и прогнозом погоды на завтра, предпочитая монитору панель телевизора, а третьих начисто забыл я сам. Поэтому сейчас я отстучу на клавиатуре последние строчки, и пошлю очередное письмо в сторону Альфы Центавра, а спящий город за окном будет видеть цветные политкорректные сны, свободный от вежливости, какой бы она ни была.